Арбатов Алексей Георгиевич - академик РАН, доктор исторических наук, руководитель Центра международной безопасности.
117997, Москва, Профсоюзная ул., д. 23.
Aleksei G. Arbatov - Full Member of the Russian Academy of Sciences, DSc in History, Head of the Center for International Security.
23, Profsoyuznaya St., Moscow, 117997.
В основе стратегических отношений Москвы и Вашингтона вокруг проблемы ПРО долгое время лежал принцип, сформулированный в конце 1960-х годов, согласно которому противоракетные системы для защиты территории считались дестабилизирующими, а их ограничение укрепляло стратегическую стабильность. С тех пор и по сей день СССР и Россия придерживались этого принципа, а США периодически отходили от него в 1980-е годы (проект СОИ) и окончательно отказались к настоящему времени.
При этом возможность нынешней и прогнозируемой ПРО США сколько-нибудь заметно воздействовать на потенциал российского ядерного удара большинство независимых ведущих экспертов оценивают как крайне незначительную. Однако односторонний выход США из Договора по ПРО в 2002 г. подорвал доверительные политические отношения между Москвой и Вашингтоном. Противоречия усугубляются и нежеланием США предоставить России юридические обязательства ненаправленности против нее американской системы ПРО (в частности, ограничение ее технических параметров). Это тем более так, поскольку ПРО США развивается как система, расширение и совершенствование которой не имеет никаких ограничений.
Ответом России на создание национальной ПРО США стала модернизация стратегических ядерных сил и создание собственной системы воздушно-космической обороны (ВКО).
Различие в подходах к построению систем ПРО в США и ВКО в России состоит в том, что американская система предназначена для обороны от ограниченных ударов межконтинентальными баллистическими ракетами по северо-американскому континенту и ракетами средней дальности по территориям ближайших союзников США в Европе и Тихоокеанском регионе. Российская ВКО представляет собой эшелонированную систему, предназначенную для защиты от длительной наступательной операции США (НАТО), ведущейся с применением обычного высокоточного оружия (включая в будущем гиперзвуковые системы и орбитальные средства), а также с ограниченным применением ядерного оружия.
Несмотря на длительное отсутствие содержательного российско-американского диалога по проблеме ПРО, еще остается возможность для достижения конструктивных договоренностей. Возможное продолжение переговоров России и США по ограничению и сокращению стратегических наступательных вооружений открыло бы окно для достижения компромисса и по ПРО.
В основе такого решения может лежать согласованный пороговый уровень для разграничения между, с одной стороны, системой ПРО, которая способна ощутимо повлиять на стратегическую стабильность за счет способности перехватывать большое число американских или российских МБР и БРПЛ, и с другой стороны – системами обороны, которые позволят России и США защититься от ударов третьих государств и экстремистских режимов и укрепят их обоюдную безопасность. Первая категория будет подлежать ограничению, а второй дадут «зеленый свет». Более того, применительно к обороне второго класса вновь откроется возможность сотрудничества в развитии элементов систем ПРО двух держав, что было декларировано в 2002 г., но так и не воплотилось в жизнь до настоящего времени.
The view of both Moscow and Washington on ballistic missile defense (BMD) for a long time rested on the principle, formulated in the late 1960s, which held that anti-missile systems for defense of the territories were destabilizing, therefore limiting them would strengthen strategic stability. Since that time the USSR and then Russia always adhered to this principle, while the US at times rejected it (i.e. the SDI program of the 1980s) and by now has finally given it up altogether.
Meanwhile , the majority of the independent leading experts assess the chances of the existing US missile defense to tangibly affect Russia’s nuclear strike capability as extremely low. However, the US unilateral withdrawal from the ABM Treaty in 2002 seriously undermined political trust between Moscow and Washington. The unwillingness of the US to provide Russia with a legally binding commitment not to direct its BMD system against it (including technical constraints) contributes to the problem. In addition, the US missile defense system is being built as an open-ended system with no future restrictions on its expansion and improvement.
Russia has responded to the creation of the US national missile defense system with the modernization of its strategic nuclear forces and initiation of its own Air-Space Defense (ASD) system.
The difference of the concepts of the BMD system development in the United States and the ASD system in Russia lies in that the US system is intended to defend against limited attacks of intercontinental ballistic missiles against the North American continent or of medium-range missiles against the US allies in Europe and the Pacific region. The Russian ASD is a multilayered system designed to protect against a protracted air-space of-fensive by the US/NATO involving high-precision conventional weapons (including future hypersonic and space-based systems) and limited use of nuclear weapons. Although there has been a long break in a meaning ful US-Russian dialogue on missile defense, it is still possible to reach some positive agreements. If the US and Russia resume negotiations on limitation and reduction of strategic offensive arms, it might open a window for a compromise on missile defense.
Such a compromise can be based on an agreed threshold separating, on the one hand, missile defense systems that can significantly affect strategic stability by in-tercepting a large number of US or Russian ICBMs and SLBMs and, on the other hand – systems that will allow the US and
Russia to protect their territories against at-tacks by third states or rogue regimes and would thus strengthen their mutual security. The first class of BMD systems would be subject to restrictions, while the second one would be given a green light. Moreover, in the second case there would reemerge an opportunity of the development of a joint defense systems of the two powers, which was declared in 2002 but never came true.
The authors declare that there are no conflicts of interest present.